НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ РУКОПОЖАТИЕ

 

  В школу! В армию! В страну заморскую! Ещё куда-то. Такие жизненные вехи вызывают настолько сильные эмоциональные чувства, что первое соприкосновение с ними, ожидание их, безусловно, остается в памяти на всю жизнь.
Мне было семь лет, и я собирался в школу. В стираной-перестираной зайчонке, с облупившейся кожицей на плечах, босого, между огуречными грядками меня нашел папа. Именно в огороде, и между грядками. Но почему он за мной пришел, а не окликнул, как обычно?  
В самом конце месяца августа, сельская учительница Надежда Николаевна, считала своей обязанностью придти в каждый дом к новому своему ученику, «познакомиться» со своим будущим воспитанником, подарить ему  новенькие учебники, пожелать успехов в учении, пригласить в школу…  
«Сынок, к тебе учительница пришла. Пора в школу собираться», — услышал над собой я родной голос. — «Пойдем, познакомимся».
От охватившего волнения я не мог идти прямо. Ноги заносило то на один край грядки, то на другой. Мои шаги походили на плавные покачивания планера или огромного альбатроса в небе, когда для выдержки курса они ложились то на одно, то на другое крыло.
Папа шел впереди. Огромная для меня фигура, которую я боготворил и выполнял любые его команды.
Авторитет отца для детей в этом возрасте безграничен, поэтому безоговорочно посчитал предстоящую встречу очень важной.
Ведь папа пришел за мной как за взрослым, и ведет на серьезную беседу. Я решил, что мое поведение теперь не должно быть легкомысленным. Нельзя теперь скакать на одной ноге или перепрыгивать канавы с водой.
Грядки густо заросли колючими листьями, и я осторожно ступаю в редкие дырки, чтобы не наступить на подвернувшийся огурец.
Жили после войны мы не в землянке, нет. Их в нашей деревне со странным названием Мысс оставалось всего две, и в них уютно разместились многодетные семьи. В одной, на краю деревни, жил Генка с родителями и многочисленными братьями, в другой, тоже на окраине, дядя Сеня и тетя Катя Малышевы. И у них тоже было много детей.
А мы жили в клети. У всех в деревне были клети. Только два деревянных дома стояли на всю деревню, и те построены год-два назад соседями. Наш дом, тоже свежесрубленный, красовался на пепелище сгоревшего пятистенка. И мы вот-вот собирались в него переехать.
Клеть — это каменный дом из местного известняка, добываемого прямо в задеревенских карьерах. Из них сложены многочисленные дворы, конюшни, кладовые. Каждое подворье имело такую постройку, именуемую на Псковщине клетью.
В войну все было сожжено. Ни единого деревянного строения не осталось в деревне, ни одной соломенной крыши над плетьми не сохранилось за годы войны. Только желто-коричневые кубы стен бывших домов, что остались на пепелищах, да изогнувшиеся яблони в садах и обозначали бывшие человеческие поселения.
Немца уже прогнали. И пришедшие из лесов, из окопов люди принялись быстро восстанавливать свое жилье.
Крышу из камыша или соломы навести не составляло особого труда. Печка даже в пожар не сгорала. И деревня вмиг, как воздушный шарик на ветру, зажила буйной своей жизнью.
Так под соломенными крышами появились и мы, «послевоенное поколение». Послевоенное потому, что было «довоенное». Из рассказов родителей и соседей я знал, что были у меня два братика 35 го и вроде 37 го годов рождения, но оба умерли в войну в землянках. Не выжили! Снег. Голод. А вот сестренку сорок первого года мать выходила. Четыре месяца ей было, когда война началась. Да те мал-мала. И отец на войне. Каково на руках с тремя, да с престарелыми родителями? Вот все и легли. Не дожил мой дед до Победы каких-то полгода, да и братьям не суждено было выжить.
Так мама одна с дочкой и встретила отца с войны. А ну, каково остаться без первенцев? Кто это поймет? Даже через пятьдесят лет? Через полвека. Да, впрочем, все понимают. Нет у нас непонимающих людей. Тем и славится наша Русь родимая. Пониманием.
После войны массовое рождение детей было названо демографическим взрывом. Вспомните хорошенько, кто постарше. Почитайте статистику, кто помладше. И опять же вопрос: почему?
Все было сожжено, разрушено. Голод и холод ожидал каждого пришедшего с войны. А они детей принялись рожать! Потому как ликование было у всех. Гордостью Великой Победы полнились души каждого человека. Фронтовика и ребенка. И верой в будущее. Счастливое непременно. Оттого и наверстывали отнятое войной. Догоняли то, что, казалось, ушло безвозвратно.
Зазвенели детскими голосами сороковые послевоенные годы. Может, и был, говорят, голод в сорок седьмом, да я не помню. А по разговорам стариков незаметно, чтобы его проклинали как голодный. Как трудный — да, было. Как неурожайный — да. Но что значит «трудный», когда войну одолели? Мирное небо над головой. Трудись только, и тебе не страшны ни голод, ни разруха. Все нипочем. И вся история в твоих руках.
Важность и историчность времени были настолько очевидны, что с момента рождения и обретения хоть какого-то разума человек просто не мыслил безответственного отношения к труду или неряшливости в жизни. Он с воздухом, еще пахнущим войной, с глотком молока матери, вынесшей всю тяжесть войны на своих плечах, иного, как серьезного, отношения к жизни и не получал.
— Когда войдешь, поздоровайся, — наклонился над моим ухом папа.
Это было сказано за один шаг до двери так неожиданно, как если бы мне в десятый раз напомнили, что завтра вновь наступит утро.
Конечно, я собирался сказать «здрасьте», как и всем проходящим на улице взрослым. Но я видел, что при встречах люди здороваются и по-другому. Подают друг другу руки и зачем-то жмут их. Иногда долго. Иногда не очень. Какая-то важность, заложенная в этот жест, для меня была очевидна. Однако, что он означает, мне было неизвестно.
Здесь же предстояла несомненно важная встреча. Ведь меня ожидала уважаемая на всю округу учительница. Даже «маленький», я знал, что зовут ее Надежда Николаевна, что живет она в соседней деревне Русилове. В школу ходит через нашу, преодолевая как бы два перехода. Сначала «до нас», потом «за нас». Расстояния были не великими, но и не маленькими. «До нас» километра три по лесу и совершенно непроходимой заболоченной дороге. Где ни одна машина не проезжала даже летом. Кое-как пробирались на лошадях редкие путники, да и то по брюхо искупав бедолаг в трясине.
А после нашей деревни было еще с километр до школы. Но там была уже «шоссейка», «большак», который выводил на город Псков.
Так Надежда Николаевна ежедневно и «отмеряла» пешком туда-сюда около десяти километров все послевоенные годы, чтобы научить ребятишек первым слогам азбуки, да арифметическому счету про ласточек, которых, помните, сидело вначале три на проводах, и к которым прилетали еще две. Сколько будет?..
Я оробел от предстоящей встречи. Не потому, что боялся учительницы. Оробел от того, что папино напоминание воспринял буквально. Я понял, что впервые в жизни надо «самому» поздороваться со взрослым человеком. Не просто сказать «здрасьте», а сделать это почтенно, разумеется за руку. Надо выдержать солидность момента, а не оставаться у двери, разглядывая пальцы своих босых ног.
Папа открыл дверь нашего жилья, входя в дом первым. Преодолевая робость и не желая казаться трусом, вбежал следом и я.
Прямо напротив двери сидела моя учительница. Заплетенная коса поверх головы и откинутые волосы до плеч. Классическая прическа военных и послевоенных лет. Белозубая улыбка. Украшающая лицо маленькая родинка на левой щеке. Прямой красивый нос. Белая сорочка с черной завязкой-бабочкой.
Строгость и теплота взгляда обезоружили меня. Захотелось подбежать, прижаться к этой красивой женщине как к родной маме, чтобы она ласково погладила меня по голове. Но мысль сверлило напоминание: поздоровайся.
Я не мог не исполнить отцовского наказа. Превозмогая стеснение,  решительно направился к учительнице, успев протереть правую ладонь о штаны для предстоящего рукопожатия.
Моя ручонка от волнения покрылась потом. Как солдат на марше, уверенным шагом, по одной половице  пошел через комнату, чтобы протянуть руку для приветствия. Моя стриженая головенка тряслась от топота босых ног. Штаны, кончавшиеся где-то у щиколоток, трепыхались от решительной походки.
Когда до учительницы оставался один метр и полмгновения до протягивания руки, Надежда Николаевна, как можно приветливее сощурив глаза, от которых расходились мягкие лучики к вискам, наклонилась вперед, в улыбке обнажая ослепительно белые, ровные зубы:
— Ну?!
Она каким-то особо мягким, грудным голосом остановила мой поход. Я завис на одной ноге, в недоумении рассматривая доброе лицо широко раскрытыми глазами, безмолвно восхищаясь красотой молодой учительницы. Готовый повиноваться любому ее слову, любому движению руки, не понимал что произошло. Что не правильно сделал?
— Ну?!
Повторно донеслось до моего сознания.
Вкладывая в тон голоса все тепло встречи, не желая обижать ребенка первым замечанием, Надежда Николаевна ещё ближе склонилась ко мне:
— А здрасьте где? — сказала она так мягко, что я потерял дар речи.
Как это «где здрасьте»? Я же еще не дошел одного шага! Я же еще не успел поднять руку чтобы поздороваться. Я же … только что хотел… Мне даже папа об этом напомнил. И вот тебе, «где здрасьте»?
Мое лицо мгновенно залила краска, а глаза наполнились предательскими слезами. Я сгорал от стыда в метре от моей обворожительной учительницы.
Папа, успевший присесть в стороне, добродушно-укоризненно смотрел на меня, не понимая почему его сын так оконфузился даже после его напоминания.
Немая сцена длилась не более одной секунды. Многоопытная Надежда Николаевна умело разрядила ситуацию. Она неожиданно похвалила меня за то, что я вырос «таким большим», за то, что я теперь буду ходить в школу. На память о встрече подарила мне две великие и, как показалось, огромные книги «Букварь» и «Арифметику», на которых были нарисованы смеющиеся дети на фоне кремлевских башен и прямые линеечки, образующие клетки с красивыми цифрами.
Я млел от полученных подарков. Папа радовался, что уже второй послевоенный сын его идет в школу. А через пару лет и третий, Коля, получит такой же «Букварь». Старший Боря пойдет в четвертый, а довоенная Нина так и вовсе закончит семилетку.
Я пошел в школу. Научился здороваться. К Новому году за хорошую учебу мне с кульком карамели подарили носки. Такие простенькие, тоненькие носочки. Коричневые. В то время с уже придуманной резиночной наверху.
Много после этого в моей жизни было событий. Но то несостоявшееся рукопожатие и носочки к Новому году запомнились на всю жизнь.
Моя первая учительница! Надежда Николаевна. Она давно покоится на нашем сельском кладбище. Недалеко могилки и моих незабвенных родителей. Моих первых учителей. Мир вашему праху.
И только постоянно сверлит сознание одна беспокойная мысль, как бы мне доброту вашу к людям и ученье ваше дальше продолжить в делах людских и детях своих…
Не уронить того, что вы мне передали.


 

©  2016. Все материалы данного сайта являются объектами авторского права. Запрещается копирование, распространение или любое иное использование информации и объектов без предварительного согласия правообладателя.

"Наше кредо:

открытость в общении,

прозрачность в работе,

хороший результат..."

Артур Викторович Манин