БУКВАРЬ

 

 

 От сумы и от тюрьмы не зарекайся… Эта расхожая поговорка настолько распространена в народе, что многими     воспринимается как шутка, и никаким предостережением человеку не является, пока его лично не коснется сума, а тем более — страшное слово «тюрьма». Только тогда человек понимает истинную суть этих слов.
Во все времена в моей незабвенной, любимой, истерзанной великой России было так, что человек ни за что ни про что мог оказаться всем или ничем.
Властелином или нищим. Героем или преступником.
И тем, и другим его делало государство. Общность людей. Воистину, это мало зависело от человека, и, по большому счету, не зависело от строя, в котором он жил: феодального, капиталистического, тем более, новейшего, социалистического.
Хотя личность не вершит историю, но, как недавно утверждали классики, личность весьма влияет на развитие исторических процессов, тем более во взаимоотношении людей.
В одной и той же ситуации один человек поведет себя так, а другой иначе. Один подставит плечо, другой ножку… Посмотреть вглубь истории — примеров несть.
Вот и князь Меншиков при Петре генералиссимусом стал. Для Отечества, объективно, много побед одержал. И по заслугам надо бы умереть ему как герою Отечества, но нет, врагов было нажито много, поэтому как только ушел из жизни покровитель и патрон его, Петр, Александр сразу оказался, почитай, нищим, обесславленным, и хорошо, не обезглавленным, а ссылка в Березов тем более не прибавила ему здоровья, а только ускорила кончину.
А в новое время был полководец Г. К. Жуков.
Сам И. В. Сталин терпел от него обиды, когда под Москвой было отчаянное положение. Понимал, рядом люди, тоже преданы Родине, а на местах им бывает видней, чем из Кремля, как лучше действовать.
Да и ближайшие четыре года сражений и побед подтвердили, что не зря Верховный Главнокомандующий доверял защиту Отечества таким людям.
Редчайшим героем, четырежды звездным объявлен был Георгий Константинович. Казалось, поклоняйся страна своему защитнику до конца дней его, на руках носи и памятники при жизни ставь, и что бы он потом ни делал, все в плюс стране записывай.
Но нет, и его новый руководитель унизил. Снял со всех постов.
Лишил почестей. И то спасибо, что в тюрьму не отправил или хотя бы в ссылку…
А что до одержанных побед, так быстро объяснили, что это не только его, Жукова, дело. Весь народ побеждал. И опять же верно.
Как только народным у нас объявят какое дело, так и нет личности. И возражать вроде неудобно. Кто против народа пойдет? Конечно, никто, а тем более народный Герой. На то он и народный, чтобы не противопоставлять себя народу, а вверять себя ему. Дескать, народ потом и разберется…
Это о крупных-то государственных деятелях. А что говорить о собратьях наших рангом пониже?
Столько встречал людей, растоптанных жизнью, незаконно осужденных, незаслуженно возвышенных! По ошибке или умышленно…
А может, это естественная норма жизни? И вместо борьбы за человека надо ввести коэффициент на «ошибку правосудия» и не разбираться в последствиях осуждения людей?
Но очень уж много таких «ошибок» встречается в жизни, и, интерполируя будущее, думаю, много будет. Так что же делать человеку, попавшему в эту орбиту под названием «ошибки правосудия»?
Проклинать историю и общество, в котором он жил? Ломать это общество? А может, покоряться судьбе и удар воспринимать как заслуженный и неотвратимый? Или добиваться исправления «ошибки»? Бороться за справедливость? «Справедливость» разумеется всегда в своем понимании, так как, осуждая тебя, противник считает свои действия тоже «справедливыми». Побеждает в борьбе сильнейший. Духом, умом, интеллектом.
История любит победителей. Оставляет их в своей памяти. Но не терпит побед, добытых нечестно.
Неизвестно, по каким законам, но оказался в тюрьме и я. И что за причина меня туда привела, сам не ведаю.
Умом понимаю, что в тюрьме по «ошибке» может оказаться всякий. Однако любой заключенный, особенно попавший туда по первой судимости, считает, что он там оказывается не по заслугам, а по злому умыслу, и должен бороться за справедливость, оставаясь человеком, продолжая жить порядочно и достойно, как жил ранее.
Но рассказ не о том, как я попал в тюрьму. Это особый разговор. Поучительный для читателей, чтобы по пустякам туда не попадали, а если судьбе угодно будет загнать туда невиновного, то научить его, как оттуда выбраться. С непоруганной честью и даже с более возвышенным авторитетом как среди граждан, где проживал и работал, так и среди заключенных, по закону попавших туда и заслуженно несущих крест арестанта.
Без утайки объяснить людям, почему человек вначале оказывается за решеткой, а потом выпускается «за отсутствием состава преступления».
Именно «за отсутствием…», что на юридическом языке называется «оправданием по реабилитирующим признакам». «Подчистую», как сказали бы в просторечии. Это очень важно, так как в юриспруденции существует оправдание и по «нереабилитирующим» признакам.
Например: «за давностью», «за недоказанностью» и т.п. Дескать, может, что и было, но за невозможностью доказательства обвинения снимаются.
Мне была выплачена зарплата «за вынужденное отсутствие на работе». Я был восстановлен на прежней работе и в членах КПСС, что в то время было почти невероятным событием.
Так вот, в тот период, когда судьба, бросив меня в тюрьму, испытывала душу в пламени на предмет «сгоришь и превратишься в пепел» или не растаешь, и будешь возвращен вновь в жизнь человеческую, с закаленным, как кремень, характером, мне встретился в камере ничем не выделяющийся арестант.
Весьма озлобленный на жизнь, получивший второй срок заключенный. По всему видно, не такой уж преступник, каких обществу надо изолировать.
Это был глубоко ранимый, чистой, не злой души человек, хотя уже и запрограммированный на насилие, на ненависть к людям…
Я находился в весьма подавленном состоянии. Не думал, что буду оправдан и выпущен из тюрьмы, а потому был очень замкнутым, грустным заключенным.
Коля, назовем моего знакомого так, попал в тюрьму глупо. Ехал от родни к себе в подленинградское Колпино. В Бологом пересадка, дорога дальняя. Зашел наш Коля в буфет, выпил немного и присел отдохнуть в зале ожидания.
И все ничего. Дождался бы своего поезда, уехал домой и не было бы той печальной истории, которая легла в основу моего рассказа в назидание подобным Коле. Чтобы они так не поступали, а судебные деятели не стреляли из пушек по воробьям, а тщательно отслеживали воров.
Задремавший Коля был нечаянно потревожен соседом, который и по возрасту подходил в товарищи, и внешностью был «рубаха-парень».
В руке Витя, так мы назовем второго героя, держал гордость того времени — переносной магнитофон. А в кармане была непочатая бутылка ликера «Сливовый». В то время алкогольных подделок не было, всякая винная продукция хотя и бывала низкого качества, но никак отравой для организма не являлась.
За знакомство распили «Сливовую». Но поскольку Витя был откуда-то с дороги, он быстро уснул и нашему Коле компанию не составил.

Коля же, отдохнувший и выпивший чужого вина, имел честь подумать, что неудобно в дороге хотя и с малознакомым, но за чужой счет распивать спиртное. Надо отблагодарить. Тем более деньжата, пусть и небольшие, в кармане были.
На полу приглушенно изливал музыку переносной магнитофон.
До поезда далеко. Усталый Витя, упершись подбородком в модный галстук, мирно спал.
Коля, простодушно оценив ситуацию, решил, что по времени ему в пору будет сходить в магазин за ответной бутылкой, потом с хорошей закуской по дружески распить ее с новым товарищем. На том и разъехаться. А может, и ближе познакомиться. Мало ли в дорогах люди друзей обретают. А здесь же уже почти друг…
Коля поднял с пола тихо мурлыкающий магнитофон, положил себе на руку. Приятная музыка поднимала настроение. Витя спал. Беспокоить его зря не хотелось, да и соседям, по всему, музыка была не в радость. Да мало ли музыка, так и глаз за вещью нужен. А ну-ка, он в магазин уйдет. Хозяин спит. Ненароком лихоимец какой пройдет, прихватит вещь под мышку и поминай, как звали.
Кто бывал в Бологом, тот знает, что этот городок расположен «где-то между Ленинградом и Москвою». Теперь Ленинграда нет, и песен о нем не слагают. Но перед самым переименованием у поэта удачно легли в одну строчку три названия городов. И вскоре мы стали напевать про Бологое, которое и впрямь географически расположено на равном расстоянии от российских столиц. Станция Бологое награждена даже орденом Отечественной войны I степени за героизм при отражении налетов вражеской авиации и безжалостных бомбежек в течение первых трех лет войны. За бесперебойную работу и пропуск эшелонов из Сибири сразу к четырем фронтам: Волховскому, Ленинградскому, Северо-Западному и Калининскому.
Город имеет хорошую репутацию крупного железнодорожного узла. Особо рьяные патриоты и сейчас показывают пути, на которые под поезд бросилась Анна Каренина. Так утверждаю, потому, что сам  и слышал от жителей такое утверждение. Очевидно они хотели выдать желаемое за действительное. Мне пришлось тщательно перечитать главу, в которой великий писатель «бросил» под поезд Анну. На самом  деле, героиня столь драматического романа оказалась  далеко от Бологое в день гибели. Она ведь отправилась поездом совершенно теперь с незнакомой нам станции Обираловка. Оказывается такая была за Москвою, на пути к Нижнему Новгороду, всего-то в тридцати километрах от Курского вокзала.. В тридцатые годы прошлого века, станцию весьма с неблагозвучным названием переименовали в город Железнодорожный. Но, строго говоря, Лев Николаевич, так искусно зашифровал место  гибели  одной из любимых наших героинь, что точного места не под силу вычислить ни кому. Ведь он «отправил» Анну на поезде из Обираловки: «колёса …  с лёгким звоном зазвучали по рельсам, ветерок заиграл занавеской…». Далее, указывает писатель, неведомую станцию на которой вышла из вагона его трагическая женщина…  Кто-то из патриотических чувств называет город гибели несчастной Анны, Орехово-Зуево, следующую крупную станцию за Обираловкой, где мог по их мнению остановиться пассажирский поезд. Но это теперь догадки. Граф Толстой решил не называть точной станции. То есть, теоретически могла быть такая станция и Бологое…
Вокзал в Бологом один из старейших в стране. Построен одновременно с великой железной дорогой, соединяющей по прямой линии Северную столицу с Южной.
Первый проектировщик и строитель железной дороги, П. П. Мельников оригинально расположил вокзал так, чтобы пассажирам было одинаково удобно выходить к поездам как следующим в Москву, так и в обратном направлении.
Таким образом, справа и слева от здания вокзала были железнодорожные пути. Конструктивно такое расположение имеет красивое название: вокзал островного типа.
Чтобы выйти в город, надо подняться по пешеходному мосту, пройти над всеми путями и спуститься на привокзальную площадь. А там уже и центр города. Дороги открыты. Магазины работают.
Коля неспеша вышел на пешеходный мост, сориентировался на магазины, купил злополучную бутылку, этот неотъемлемый атрибут дорожного знакомства, ставший чуть ли не символом русского мужика после окладистой бороды и плетеных лаптей.
Коля прогулялся по площади, вновь поднялся по широкой лестнице, направляясь к вокзалу, в предвкушении дружеского разговора с новым знакомым и достойным ответным подарком на его «Сливянку». Круг полукопченой колбасы и буханка хлеба говорили о серьезном отношении к выпивке. Знай наших. Мы, ленинградцы, люди добрые, не жадные. Культурные…
Впереди, среди маячащих на мосту голов суетливых пешеходов, Коля равнодушно выделил движущихся ему навстречу милиционера и нового знакомого Витю.

 

* * *


  И что за натура бывает у нашего русского мужика? Сколько писано- переписано о загадочной русской душе? Она и беспредельно доверчива, и добрая, и сурово-подозрительная. Все мыслимые и немыслимые характеристики удачно приложимы к русской душе, к русской натуре, к русскому характеру. От героического до смешного. От безупречной собранности и порядочности до разнузданности и слюнтявой безответственности. Бдительность и ротозейство — все умещается в русской натуре.
Помните, как мать спит у колыбели младенца? Кажется, ничто не в состоянии разбудить ее после натужно-усталого рабочего дня. Но стоит раздаться писку ребенка в кроватке, как мать непостижимым образом вскакивает и бежит на помощь распеленавшемуся дитяте.
Так вот Витя, хотя и задремал с дороги под звуки собственного магнитофона, ситуацию подсознательно контролировал. Стоило только замолчать его любимой музыке, как из полузабытья Витя пришел в себя, увидел, что на соседнем кресле нет его нового друга, но главное, на полу не было магнитофона.
Витя, приходя в себя, протер глаза, для подтверждения опасений посмотрел направо, налево, заглянул под скамейку. Озираясь, покрутил головой, высматривая знакомого попутчика у стен зала ожидания, у газетного киоска, буфетной стойки, аптеки. Коли в зале не было. Магнитофона тоже.
Витя озабоченно встал. Размял подзастывшие суставы и неспеша прошелся по залу. Прогулка лишь подтвердила, что среди находившихся в зале людей, пассажиров, склонивших в дреме головы к животам, Коли не было.
Да бог с ним, с Колей. Магнитофона тоже нигде не было. И хотя Витя, как мы помним, был выпившим и не проспавшимся, все же это было не настолько заметным, чтобы вызвать неприязнь у пассажиров, да и милиции. Человек как человек.
Вите стало жаль магнитофона, и он после некоторого раздумья (а вдруг повезет) решил обратиться в милицию. Дескать, украли магнитофон, пока спал в кресле. Рядом был пассажир, не то попутчик, не то из местных, промышлявших мелкими поборами да случайными выпивками.
Дежурный милиционер, даром что критикуют милицию, на периферии они службу добросовестно несут, и тут не отказался от заявления. Место бойкое, проезжающих или закидывающих концы в воду преступников, именно на полпути из одной столицы в другую, на вокзале достаточно, и сержанты ко всему приучены, на такие ситуации инструктированы.
Выслушав бедолагу, дежурный скорее для отвода глаз, предложил свободному сержанту пройтись по территории. Поездов еще не было, и преступник далеко не мог уйти. Сержант нехотя, но по полной программе прошелся с Витей вновь по вокзалу, заглянули в кассовый зал, в ресторан, не побрезговали завернуть в туалеты. Ни Коли, ни переносного магнитофона обнаружено не было.
Сержант добродушно поругивал доверчивого Витю, который и сам понимал свою оплошность. Он радовался уже тому, что хоть кошелек из кармана не вытащили, и курточка на плечах неплохая осталась. А то поди, знай этих попутчиков. Усыпят, очистят, да ладно, живым оставят, а то бывали и похуже случаи…
Как последнее подтверждение добросовестности исполнения долга, сержант предложил Вите пройти на привокзальную площадь и посмотреть на пассажиров, отъезжающих на автобусной станции, расположенной рядом с железнодорожным вокзалом.
Территория этой площади уже не относилась к зоне обслуживания железнодорожной милиции, но так как обстановка на вокзале была спокойная, а периферийная милиция не была закомплексована на формальном исполнении служебных обязанностей, то сержант и Витя неспеша направились к означенной площади.
— Уж если и там не найдем, обижайся на себя,— упрекал сержант Витю. Витя был на все согласен, в душе благодарил добросовестных бологовских милиционеров и последними словами ругал себя, безответственного хозяина дорогой вещицы. Необычная пара поднялась на пешеходный мост и, беззлобно подтрунивая над собой за безнадежную попытку найти ветра в поле, лицом к лицу встретили идущего навстречу им Колю с магнитофоном на руке. В авоське лежала краковская колбаса, хлеб, другая еда, годившаяся для употребления как в дальней дороге, так и на любом подоконнике, под любым кустом… Витя безошибочно указал на свой магнитофон. Сержант строго сказал Коле «пройдемте». Коля попытался было отвести Витю в сторонку и закрепить дружбу «столичной» под краковскую колбасу с хлебом. Но сержант был при исполнении и моментально превратился в непоколебимого стража законности и правопорядка.
— Пройдемте,— строже повторил он.
И хотя Витя больших претензий к Коле не имел, был вполне доволен возвращенным магнитофоном, дело возбудили. Факт хищения был установлен и… доказан.

 

* * *


  Колю осудили на два года заключения под стражу с отбыванием срока в колонии общего режима. Колю обвинили в хищении личного имущества граждан с отягчающими обстоятельствами, так как в момент совершения «преступления» он находился в нетрезвом состоянии… Коле была вменена в вину и повторность совершения преступления (рецидив), так как у него оказалась не погашенной прошлая судимость за хулиганство в родном Колпине. Озлобленный на приговор, на жизнь, на окружающих людей, на нашу юриспруденцию, Коля не находил себе места в камере. Он возмущался: как же так? Да, взял магнитофон. Да, без спроса. Да, «выпивший». Но я же шел обратно к товарищу. Нес магнитофон на виду у всех, никуда не убегал. За что меня посадили? «Сволочь-прокурор требовал вообще четыре года дать, да, видимо, судья понял, что и так ни за что сажает и скостил предложение прокурора вполовину».
Я сочувствовал Коле, справедливо полагая, что порицания он, безусловно, заслуживает, но никак не тюрьмы. Да еще два года.
Понимал, что Коля сам был в чем-то виноват, но в чем, мне уловить не удавалось. Может, и впрямь он украл магнитофон, но в сложившейся ситуации, когда был пойман фактически с поличным, ловко перевел ситуацию в свою, оправдательную пользу. Шел назад к товарищу и воровать не собирался.
Но, думаю, даже при всей ущербности умственных способностей Коли, он был не настолько глуп, чтобы не подумать о конспирации.
Если бы Коля действиетльно украл магнитофон, то даже самый дебильный воришка сообразил хотя бы спрятать его в какой-либо пакет или мешок, но никак не ходить в открытую с в руке, что и было зафиксировано в протоколе при задержании.
Коля был на редкость простодушным и, как бы помягче сказать, неграмотным человеком. В свои двадцать с небольшим лет он едва умел читать, так как в школе почти не учился и образования за ним числилось четыре класса. Он почти не умел писать. Представления о жизни у него были настолько примитивны, что вызывали недоумение и насмешки даже у друзей. За что в родном Колпине его метко прозвали «Букварь».

 

* * *


  До чего же хлестко наш народ умеет одним словом оценивать людей. Такие клички настолько ярко и колоритно характеризуют человека, что они припечатываются к нему на всю жизнь. Будь это великие государственные деятели или «простые» граждане, но прозвища у нас в России распространены широко и даются почти каждому.
Вся система управления в стране в сознании Букваря была четко определена одним мнимым сословием «начальство». Для его разума было непостижимо разделение ветвей власти. Он не различал должностей министров или прокуроров. Все у него были начальниками. Это те, кто были выше его по должности, званию, положению в обществе.
Вторая, нижняя полоса сословия, к которой относил себя Коля и которая в социальном отношении была ровня ему, называлась «люди», которые еще делились на врагов и друзей. Все.
Первую судимость Коля схлопотал по глупости и темноте своей. Подравшись гурьбой когда-то с кем-то, кто-то кого-то покалечил. В той драке Коля участвовал больше для счета, чем для пользы. Но друзья посметливее свалили на него увечья, которые были нанесены противнику. Коля вместо грамотного оправдания, логичных доказательств невиновности стал огульно охаивать все «начальство», поносить власть и, что самое нетерпимое, нецензурно ругаться. Кто это потерпит? И почти из невиновного Колю превратили в хулигана, преступника и упрятали вместо службы в армии на зону на четыре года, которые он полностью и отсидел. Теперь опять не повезло.
Коля знал, что на приговор можно жаловаться, и даже знал, что эта жалоба называется «касатка». Но кто ее должен написать, что в ней изложить для оправдания, для Коли был «темный лес». Про адвоката он, правда, знал, но после приговора разуверился в нем и считал дальнейшее общение с ним напрасной тратой времени.
В камере не разрешается держать «колюще-режущие» предметы, но письменные принадлежности имели почти все. Конверты, листы бумаги, ручки. У Коли не было даже огрызка карандаша, чтобы написать кассационную жалобу. Не имея опыта нахождения в тюрьмах, я остерегался заводить знакомства. Тем более предлагать свои услуги. Все надо делать осторожно, и с большой оглядкой. Даже хорошее дело тебе могут истолковать как подхалимаж, завоевание мнимого авторитета, а то и втирание в доверие для будущих доносов.
Мне было жаль Колю, и я всей душой сожалел о его несчастном положении.
Разговорились мы с ним случайно, так как на какие-то сутки оказались вообще вдвоем в камере. Одних уводили, других приводили. И так случилось, что мы однажды остались одни. Коля почти без надежды, больше для исполнения формальности, попросил меня помочь написать от его имени кассационную жалобу.
Я совершенно не знал такой процедуры. Мои мысли были заняты своим «делом», и я опасался, что моя услуга, не дай бог, еще больше усугубит Колино положение. Мы даже не знали такого правила, что при рассмотрении жалоб приговор не мог быть усилен. То есть после подачи жалобы осужденным, и её рассмотрения, суд не вправе увеличивать срок наказания, если при этом не открываются новые преступления.
Суд при рассмотрении жалобы либо оставляет приговор без изменения, либо смягчает его, то есть уменьшает количество лет для нахождения в заключении.
Мы нашли огрызок карандаша, два листа желтой несвежей бумаги, и я стал диктовать Коле тезисы оправдательных формулировок для кассационной жалобы.
Первое, Коля, утверждай, что при встрече ты шел к вокзалу, к месту нахождения твоего товарища, что косвенно должно служить доказательством, что магнитофон ты не воровал, а просто взял без разрешения на временное пользование. И возвращал хозяину.
Это тоже плохо, брать чужие вещи без разрешения, параллельно растолковывал я Коле, но если ты берешь вещь с намерением ее вернуть, и возвращаешь, это уже не воровство. С юридической точки зрения, наши аргументы, возможно, были наивными. Но я вкладывал душу в каждое слово жалобы.
Далее ты шел к вокзалу, рассуждал я, где еще не отправлялся твой поезд на Ленинград. Вот если тебя поймали бы в отправившемся поезде или встретили в Ленинграде с магнитофоном, тогда да, воровство налицо, и наказывайте меня на всю катушку.
Коля при всей ущербности юридического образования понял, что оправдываться можно и нужно, что у него не все потеряно. И Коля дал мне клятву.
Понятно, что ставки клятвы всегда разные. Это внутреннее действо человека. Клянутся защищать Родину до последней капли крови. Клянутся в любви до гробовой доски. Клянутся мстить за поруганную честь. И даже клянутся прекратить пить и курить одновременно.
Но цена этих клятв всегда в результате. Бывает, и Родину после клятвы предавали. И любимым изменяли. А более мелкого уровня клятвы тем более нарушались сплошь и рядом.
Колю пронзил проблеск надежды. Он вдруг осознал, что можно если не оправдаться полностью, то хотя бы «скостить» срок. Он расцвел в улыбке. Его сковородообразный подбородок немного оторвался от верхней челюсти, и сине-резиновые губы обнажили неблестящие, желтоватые зубы. Улыбка Коли была похожа на улыбку Кинга, гигантской обезьяны, непонятой людьми, но имевшей теплые чувства и улыбающейся ей понятным мыслям.
Коля сказал мне, выражая благодарность за нереальную, на его взгляд, отмену приговора: «Если скостят хотя бы год, то все, выхожу из тюрьмы и завязываю. Бросаю пить, иду на работу и буду жить нормальной жизнью. Женюсь». И он улыбнулся еще раз чему-то своему сокровенному. «Но если не скостят…»
И тут у Коли зло сверкнули глаза. Он моментально превратился в ТУПОГО, злого Букваря. Безжалостного хулигана и, мне показалось, в потенциального убийцу. Кулаки его сжались. Желваки на скулах заиграли. Почти физически чувствовалось, как Коля обижен на судьбу. Он не понимал простой, но реальной вещи. Почему его второй раз сажают в тюрьму за то, что он по своей невоспитанности, да, но без злого же умысла взял, пусть без разрешения, чужую вещь, но которую нес обратно хозяину. Причем возвращал Коля вещь со своеобразной благодарностью за встречу, с заготовленной бутылкой «столичной». И за эту оплошность его бросили в тюрьму. Разлучили с любимой. Оторвали от матери. Это ли не жестокость общества и того «начальства», которое придумало такие законы?
Зачем оно, такое «начальство», нужно людям, народу?
И Коля поклялся, что если «не скостят», то он, выйдя на свободу, первым делом возьмет нож и пойдет резать всех «начальников». Прокуроров, председателей исполкомов, судей, директоров, милиционеров… Всех, кто в его понимании относился к начальству.
Мне стало жутко от его угрозы. Я попытался отговорить его от такой мести, не глупить и перенести данное наказание как ошибку правосудия.
«Ведь никто умышленно не хочет сажать людей», — вразумлял я собеседника. Но Коля был непоколебим. Он, словно зомби, запрограммировал свою дальнейшую судьбу либо на честную и справедливую жизнь после срока, либо на сплошные убийства людей, так как эти люди все равно не понимают справедливости, не сеют ее, не отстаивают, но сплошь попирают. Я постарался как можно убедительнее составить кассационную жалобу за моего нового друга. Изложил все аргументы, свидетельствующие, на мой взгляд, о невиновности осужденного, и приказал Коле переписать все на чистовик.
Я понял, что Коля на войне мог бы лечь грудью на амбразуру, как и А. Матросов, если бы его попросили, но не потребовали, а внушили, что это надо для Родины.
Я понял, что Коля никогда не ушел бы с поста, как юный пионер из гениального рассказа Пантелеева «Честное слово», если бы он сам дал это слово не уходить, пока его не сменит товарищ. И я понял, что Коля убьет непременно человека, если справедливость не восторжествует, и его равнодушно отправят досиживать ранее определенный приговором срок.
Страшен русский человек в своей мести. Мести беспощадной, неразумной. Как русский бунт…

 

* * *


  Нас разлучили. Меня увозили на допросы и возвращали в другие камеры. Колю-Букваря в ожидании ответа на кассационную жалобу тоже перевели куда-то.
Прошел месяц или чуть более. Я забыл о Коле. В тюрьме мало думается о других, когда над тобой лично висит Дамоклов меч.
Ты озабочен теми же мыслями, как и все заключенные — как доказать свою невиновность, как отстоять свою честь. Как не сломаться.
Через месяц меня вывели на этап и погрузили в «столыпинский» вагон для перевозки на очередные допросы. Каким-то образом я оказался среди первой партии заключенных, и меня вторым или третьим запустили в вагон. Мое место оказалось в первом купе от тамбура.
Столыпинский вагон для перевозки арестантов, это обыкновенный вагон, специально переоборудованный для такой специфической перевозки.
За заключенными нужен постоянный визуальный контроль. Это объективная необходимость. Нужны меры против побега. Поэтому вся продольная стенка, где мы привыкли видеть двери купе, демонтирована, и вся ее площадь забрана сеткой «рабица», чтобы каждый уголок «купе» можно было хорошо просматривать из коридора дежурному конвоиру. Окна же вагона задраены железом, чтобы не было искушения их выбивать или, тем более, устраивать побеги.
В каждое купе установлена затянутая сеткой дверь с маленькой форточкой — «кормушкой» для подачи заключенному пищи, питья, а то и документов для ознакомления.
Вторые полки соединены перемычками-нарами для еще двух человек. Третьи полки оставлены без изменения. На нижней полке сидя размещается до 6 человек. Таким образом, в одном купе при уплотненной посадке может загружаться до 18 человек.
Я присел на краешек длинного сидения и стал наблюдать за посадкой остальных заключенных. Из стоящих недалеко от вагона «воронков» по одному выпускали «зека», которому сквозь строй автоматчиков и овчарок предстояло ускоренным шагом, а по сути, бегом, двигаться к вагону и подниматься в тамбур для посадки. Там его встречал конвоир, громко называл порядковый номер входящего и указывал купе для занятия места. У «купейной» двери стоял еще один конвоир, который отворял перед приближающимся заключенным дверь, впускал «зека» и вновь ее захлопывал. Конвоир с тамбура подавал знак для погрузки следующего, и процедура повторялась. Погрузка практически всегда проходила тихо, овчарки «не заливались хриплым лаем», автоматчики не клацали затворами, «зеки» не предпринимали попыток к побегу.
Вагон наполнялся пассажирами. Коротко остриженными, татуированными, однородно одетыми, с минимальной ручной поклажей в холщевом мешке, который на тюремном языке называется «сидором».
Вдруг в самом конце посадки я увидел знакомую фигуру. Угловатый парень быстро поднимался по ступеням вагонной лестницы, и я понял, что это мой «подзащитный» Коля-Букварь, которому я помогал писать жалобу на вынесенный приговор.
Не зная зековских правил и явно нарушая официальные нормы поведения, я громко крикнул: «Коля, как «касатка»?»
Коля не ожидал ничего подобного. Занятый только предстоящим этапом, он едва уловил знакомый голос откуда-то из камер-купе и, пробежав три-четыре двери сообразил, что его окликнул тот малознакомый, но единственный зек, оказавший помощь в написании кассационной жалобы. Тот, кому он поклялся стать нормальным человеком, если уменьшат срок. У Коли и тут проскочила мысль, как он вернется домой. Устроится на работу, создаст семью, будет оберегать мать и заботиться о ней до самой смерти. Зеки особо тоскуют в заключении по матерям.
Но было и «если»…
От этого «если» у меня и сейчас стынет кровь. На карту была поставлена не одна жизнь. Да если и одна, что это меняло в принципе? Загублено было бы минимум две жизни: первой попавшейся жертвы озлобленного на все уголовника и, собственно его, уголовника жизнь, становившаяся никому не нужной. Ни государству, ни любимой, ни ему самому, естественно. Разве что родная мать, заливаясь слезами и, оплакивая неразумное дитя свое, становилась бы третьей жертвой несчастья.
До сознания Коли в последнюю секунду дошло, что знакомый голос прозвучал из первого купе, которое он уже пробежал.
Коля остановился, вычислил мое купе, мгновенно вернулся и, как птица на взлет, забирая крыльями воздух, бросился руками на решетку, прижимаясь грудью и коленями к сетчатой стенке. Глазами он пытался в полумраке купе отыскать меня. Конвоиры мгновенно насторожились и изготовились к нештатному поведению заключенных.
Заключенные тоже притихли, соображая, что произошло. Коля понимал, что в его распоряжении были секунды. Он понимал, что конвоир сейчас же прогонит его в свое купе, а то и зафиксирует нарушение. Не теряя времени, уже поняв, что не увидит меня, задрав куда-то к потолку голову, Коля крикнул: «Толя-а-н, спасибо, скостили один год».
В этом крике, или каком-то утробном звуке, было столько потаенной радости, столько ожиданий и неумелой благодарности, что у меня подступил комок к горлу, уголки глаз непроизвольно увлажнились. Я несколько раз проглотил слюну и понял, что Коля сдержит свое слово. Будет нормально жить и работать. Мне подумалось, что я сделал что-то хорошее в жизни.
Не дожидаясь пинка конвоира, Коля побежал в конец вагона занимать место. Дверь привычно щелкнула металлом. Погрузка закончилась. Нас повезли по этапу. Меня высадили в Бологом на допросы, а Коля поехал на Ярославль отбывать срок. Ему оставалось сидеть менее одного года, так как из двух объявленных первым приговором один год был отменен вышестоящим областным судом, а время следствия и нахождения под арестом до суда засчитывается в срок отбывания.
Я не слышал более радостного возгласа заключенного, чем этот крик «… Спасибо!..»
В тюрьме некогда принимать благодарности. Заключенные сидят там не для этого. Но я отметил, что спас кому-то жизнь. Какому-то неведомому прокурору или судье, милиционеру или просто «начальнику», как говаривал мой Коля-Букварь.
Но тем я спас жизнь и самому Коле, потому что уверен, Коля сдержит слово. Вернее, ему и держать-то слово не надо. Он даже не будет думать об этом. Он просто запрограммировал себя на нормальную жизнь, и это у него получится.
Этим рассказом мне хотелось бы дать совет и самим оступившимся. Не терять самообладания в сложных жизненых ситуациях, помнить, справедливость есть, она существует, ее надо только добиваться и отстаивать. Всем! Судьям и подсудимым.

 

©  2016. Все материалы данного сайта являются объектами авторского права. Запрещается копирование, распространение или любое иное использование информации и объектов без предварительного согласия правообладателя.

"Наше кредо:

открытость в общении,

прозрачность в работе,

хороший результат..."

Артур Викторович Манин